Неточные совпадения
— Вы дома там, где вы,
баронесса, — сказал Вронский. — Здравствуй, Камеровский, — прибавил он, холодно пожимая
руку Камеровского.
Баронесса с жадностью слушала этот обвинительный акт против своих родственников, и улыбка торжества от предвкушения возможности держать гордую княгиню в
руках, не сходила с ее губ.
— Я польщен,
баронесса! Скажу более, я тронут до глубины души вашим сочувствием… — томно произнес Гиршфельд, целуя ее
руку.
— Monsieur Калинович, где вы? Досадный! Пойдемте; я вас представлю вашему директору. Я сейчас уж говорила ему, — произнесла
баронесса и взяла его за
руку.
— Не сердитесь… Я вас, кажется, буду очень любить! — подхватила Полина и протянула ему
руку, до которой он еще в первый раз дотронулся без перчатки; она была потная и холодная. Нервный трепет пробежал по телу Калиновича, а тут еще, как нарочно, Полина наклонилась к нему, и он почувствовал, что даже дыхание ее было дыханием болезненной женщины. Приезд
баронессы, наконец, прекратил эту пытку. Как радужная бабочка, в цветном платье, впорхнула она, сопровождаемая князем, и проговорила...
Когда все пошли в дом, я осталась на балконе. Мне так много хотелось сказать папе, я так переволновалась за него и так восхищалась им, что не могла утаить в себе всех моих разнородных ощущений. Но он пошел в дом, предложив
руку молодой
баронессе и как бы позабыв обо мне.
На балкон вошла юная
баронесса в сопровождении моего отца. Я хотела скрыться, но какое-то жгучее любопытство приковало меня к месту.
Баронесса опиралась на
руку папы и смотрела в небо. Она казалась еще белее, еще воздушнее при лунном свете.
Он обнял меня одной
рукой, а другую протянул
баронессе, словно ожившей при его возвращении.
Перед стулом Дуняши стояла молодая девушка, худая, нескладная, с слишком длинными
руками, красными, как у подростка, кисти которых болтались по обе стороны ее неуклюжей фигуры. Длинное бледноватое лицо с лошадиным профилем, маленькие, зоркие и умные глазки неопределенного цвета и гладко зачесанные назад, почти зализанные волосы, все это отдаленно напомнило Дуне далекий в детстве образ маленькой
баронессы. Теперь Нан вытянулась и казалась много старше своих пятнадцати лет.
Когда же молчавшая до сих пор Дуня неожиданно взмахнула
руками, как крыльями, и «каркнула во все воронье горло»,
баронесса, начальство и девочки громко расхохотались во весь голос.
На берегу, рыдая, рвалась в воду
баронесса Софья Петровна из
рук охватившего ее крепко Вальтера.
И подхватив одною
рукою под
руку льнувшую к ней особенно Феничку и обняв другой Любу Орешкину,
баронесса прошла в столовую, приказав остальным воспитанницам следовать за нею.
— Здравствуйте, милушки, здравствуйте, крошки мои! Душечки! Клопики! Пичужечки! Рыбоньки! Здравствуйте, мои пыжички, канареички, пташечки мои холосые! — зазвучал, переливаясь на десяток нежнейших интонаций, и без того нежный и звонкий, как серебряный колокольчик, голос
баронессы. И она протягивала вперед свои так и сверкающие драгоценными каменьями
руки.
— Ах, душенок какой! Ах, ты прелесть моя! Пташечка! Букашечка! Червячок ты мой тоненький! — восторгалась
баронесса и душистой
рукою потрепала по щечке взволнованную Дуню.
— Мама! — могла только выговорить девушка, и горячие слезы, детские, сладкие, оросили
руки и лицо
баронессы.
— Отче наш! — со стоном, закрыв лицо
руками, прерывая шепот молодой
баронессы, раздался детский, чистый голосок с кормы, и ясные голубые глаза Дуни поднялись к небу.
Нет, нет, — я не шучу, клянусь творцом.
Браслет случайною судьбою
Попался
баронессе и потом
Был отдан мне ее
рукою.
Я ошибался сам — но вашею женою
Любовь моя отвергнута была.
Когда б я знал, что от одной ошибки
Произойдет так много зла,
To верно б не искал ни взора, ни улыбки.
И
баронесса — этим вот письмом
Вам открывается во всем.
Читайте же скорей — мне дороги мгновенья…
Дорогою в Орле отец повез меня вечером представить зимовавшему там с женою соседу своему по Клейменову, барону Ник. Петр. Сакену, родному племяннику Елизаветградского корпусного командира, барона Дмитрия Ерофеевича Сакена. Я застал миловидную
баронессу Сакен по случаю какого-то траура всю в черном. Она, любезно подавая мне
руку, просила сесть около себя.
Паткуль спешил его успокоить, сколько позволяли обстоятельства, и, зная, как тяжело было бы несчастному Густаву оставаться в Гельмете, велел отправить его под верным прикрытием на мызу господина Блументроста, где он мог найти утешение добрых людей и попечение хорошего медика. Сам же отправился к
баронессе, чтобы по форме принять из собственных
рук ее ключи от Гельмета.
Луиза, пришед в себя, хотела говорить — не могла… казалось, искала кого-то глазами, рыдая, бросилась на грудь матери, потом на
руки Бира, и, увлеченная им и Адольфом, отнесена через сад к мельничной плотине, где ожидала их карета, запряженная четырьмя бойкими лошадьми. Кое-как посадили в нее Луизу; Адольф и Бир сели по бокам ее. Экипаж помчался по дороге к Пернову: он должен был, где окажется возможность, поворотить в Ринген, где поблизости
баронесса имела мызу.
— Спаси дочь мою! — закричала
баронесса Адольфу умоляющим голосом. — Поручаю ее тебе, сдаю на твои
руки, как будущую твою супругу. Не оставь ее; может быть, завтра у ней не станет матери.
В самом деле послышался крик женщины: несколько русских солдат всунули уже головы в окошки дома и вглядывались, какою добычею выгоднее воспользоваться. Адольф, забыв все на свете, поспешил, куда его призывали.
Баронессу застал он на террасе; Луизу, полумертвую, несли на
руках служители.
— Ах, боже мой!.. Как я рад! — воскликнул он, пожимая обеими
руками руку Миклакова. — А я сейчас от
баронессы Мингер, — продолжал Николя, вовсе забыв, в каких отношениях
баронесса Мингер была некогда с Миклаковым, — она родила сына!
Развертывает дрожащими
руками и читает, с трудом переводя дух: «Я узнал, что
баронесса должна скоро разрешиться от бремени. Роды ее будут трудные — это мне известно. Предлагаю свои услуги».
Якубек едва не прыгал от радости, осмелился поцеловать
руку у
баронессы, поцеловал в плечо своего будущего тестя, потом, приняв степенный вид, будто взошел на кафедру, повел свой рассказ о молодом Эренштейне.
— Еврей!.. — воскликнула
баронесса, всплеснув
руками и подняв глаза к небу. — Мати божья! храни его под милостивым покровом своим! Ангелы господни! отгоните от него всякую недобрую силу!
Целовать
руки? Я? Княжна Джаваха Нина бек-Израэл, я буду целовать
руку какой-то остзейской
баронессе, потому только, что она имеет счастье быть начальницей учебного заведения, куда я поступаю на год, — благодаря хлопотам той же Люды! Нет, это уж слишком!
Я подбежала к
баронессе и протянула ей
руку, смело и твердо глядя ей прямо в лицо.
— Нет! Вы — прелесть! Вы, а не я! — воскликнула я, — и если весь институт таков, как его начальница, то я очень раскаиваюсь, что не поступила сюда на семь лет раньше.
Руку,
баронесса! Дайте мне
руку! Я не сомневаюсь, что мы станем друзьями на всю жизнь.
— Мадемуазель Арно, вот вам новая воспитанница. Прошу любить и жаловать, — с любезной улыбкой сказала
баронесса, протягивая
руку синему привидению, — и обернулась ко мне...
Но мне сейчас одно только было важно: откликнется
баронесса на мой призыв или нет? И
баронесса откликнулась. Она взяла мою загорелую и загрубевшую от конской упряжи
руку своей холеной благоухающей ручкой, крепко пожала и серьезно сказала...
Я сразу узнала рослую фигуру гардеробной красавицы Аннушки, ее краснощекое, здоровое лицо, ясные, синие глаза, полные белые
руки, обнаженные до локтя. Рядом с ней стояла «она» — моя мучительница, наша загадочная
баронесса…
Потом девочки сгрудились возле ночного столика, на который взобралась наша
баронесса и, скрестив
руки на груди — в позе Наполеона, вдохновенно читала стихи Баратынского, посвященные Финляндии. Мила Перская не сводила с чтицы глаз и восторженно ловила каждое ее слово.
— Барышня, золотая!
Баронесса моя миленькая! Не знаю уж, как благодарить вас. Вы такая беленькая, нежненькая, точно цветок или куколка, меня-то любите — мужичку-чумичку! Глядите, у меня и руки-то шершавые, исколотые…
— Ага! Что, взяла? — не преминула я поддеть названную сестру, — а ты: ручки целуй, в благодарностях рассыпайся… Как же! Никому в жизни я
рук не целовала, кроме покойного папы, и целовать не буду. Да, не буду!
Баронесса — прелесть, а не какое-нибудь чучело и отлично поймет мои душевные побуждения! Молодец,
баронесса!
— Прошу уволить, высокопочтенная
баронесса! — перебил генерал. — Мы поедим, попьем, поспим и тогда примемся за важные дела. Но если для лучшего аппетита необходимо привесть в движение механизм языков, то попытаемся заставить говорить вашего почтенного свата. Гм! например, господин барон Фюренгоф, что бы вы, добрый лифляндец и верноподданный его величества, что бы вы сделали, встретив изменника Паткуля (генерал посмотрел на Красного носа) в таком месте, где бы он мог быть пойман и предан в
руки правосудия?
Он обратил на нее помутившиеся взоры, пожал
руку Биру и удалился от них. Так бежал из рая первый преступник, гонимый пламенным мечом ангела и гремящим над ним приговором Вышнего Судии. На повороте дорожки в кусты Густав остановился, еще раз взглянул на Луизу и исчез. В замке отдал он письмо от Адольфа к
баронессе первому попавшемуся ему навстречу слуге.
— Пустяки! для брата Авраама нет ничего невозможного, — сказал секретарь
баронессы, втирая ему осторожно в
руку до десятка червонных. — Мы с тобой одного великого племени; обманывать, а не обманутыми быть должны; ты создан не служить этой собаке, которая того и гляди, что издохнет: можно тебе самому скоро быть главою раскола в России и учителем нашей веры. Мы делали уже дела не маленькие, были награждены; не изменим теперь друг другу, и нас не забудут.
— Я сказал, высокородная госпожа
баронесса, я сказал, что древо просвещения посажено не
руками мальчишек-верхоглядов, а врыто глубоко в землю
рукою могучею.
Окончив все дело, ересиарх встал с кресел, кивнул
баронессе и, принятый под
руку усердным монахом, сопровождаемый дипломаткою до террасы, опять встреченный на дворе уважением многочисленных челядинцев, вышел из ворот Гельмета.
—
Рука приятеля моего Пипера! — вскричала
баронесса, взглянув на адрес; потом вгляделась пристально в посланника и бросилась его обнимать, приговаривая задыхающимся от удовольствия голосом: — Адольф! милый Адольф! этой радости я не ожидала.
— Прежде чем я мать, я Зегевольд! — сказала она, показывая в себе дух спартанки. — Скорей соглашусь видеть мою дочь мертвою, чем отдать ее когда-либо за человека, так жестоко меня оскорбившего. Обязанности мои выше любви, которая пройдет с бредом горячки. Явится Адольф, и все забудется. Луиза дочь
баронессы Зегевольд — прикажу, и она, узнав свое заблуждение, отдаст
руку тому, кто один может составить ее счастье! Не так ли, Никласзон?
— Видите вы эту толстую
баронессу? — вскричала она. — Это
баронесса Вурмергельм. Она только три дня как приехала. Видите ее мужа: длинный, сухой прусак, с палкой в
руке. Помните, как он третьего дня нас оглядывал? ступайте сейчас, подойдите к
баронессе, снимите шляпу и скажите ей что-нибудь по-французски.
Мой поклон и моя шляпа в
руках сначала едва-едва остановили их внимание. Только барон слегка насупил брови.
Баронесса так и плыла прямо на меня.
Окончив обед, я подошел к
баронессе, чтобы поблагодарить ее, и, целуя ее
руку, тихо сказал ей...
И смотришь—опять я уже, как оный венецианский мавр, рассказываю что-то, а они слушают, бабушка тихонько посвистывает носом и спит,
баронесса слушает и изредка покачивает головою, а девушки опустят
руки с работой и смотрят в глаза мне...
Потом Лина снимала крышку с суповой вазы, и мы садились, а
баронесса начинала нам раздавать налитые ее
рукою тарелки.
Я никогда не забуду этого важнейшего дня в моей жизни. Он был день свежий и ясный. Солнце ярко обливало своим сверканьем деревья, на полуобнаженных ветвях которых слабо качались пожелтевшие и озолотившиеся листья, в гроздах красной рябины тяжело шевелились ожиревшие дрозды.
Баронессы и Лины не было дома, служанка работала на кухне, Аврора качалась с книгою в
руках в своем гамаке, а я составлял служебный отчет в своей комнате. Ради прекрасного дня окна в сад у меня были открыты.
Словом, я сюда рвался и летел и, не зная лично ни
баронессу, ни девиц, уже любил их от всего сердца и был в уверенности, что могу броситься в их объятия, обнимать их колени и целовать их
руки. А пока я только обнимал и целовал дядю, который устроил мне это совершенное благополучие.
— Честно! — сказал Артур. — Ха-ха-ха! В другое время я высек бы тебя, но теперь будь
баронессой фон Зайниц! Вот тебе моя
рука! Завтра же идем к мэру!